Неточные совпадения
Вертит его со всех сторон
И
голову свою ломает...
Прочие дворяне сидели на диванах, кучками жались к дверям и подле окон; один, уже, немолодой, но женоподобный по наружности помещик, стоял в уголку, вздрагивал, краснел и с замешательством
вертел у себя на желудке печаткою своих часов, хотя никто не обращал на него внимания; иные господа, в круглых фраках и клетчатых панталонах работы московского портного, вечного цехового мастера Фирса Клюхина, рассуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и
голыми затылками; молодой человек, лет двадцати, подслеповатый и белокурый, с ног до
головы одетый в черную одежду, видимо робел, но язвительно улыбался…
— И не у казака он был, — продолжал Чертопханов, все не поворачивая
головы и тем же басовым голосом, — а у цыгана-барышника; я, разумеется тотчас вклепался в свою лошадь и пожелал насильно ее
возвратить; но бестия цыган заорал как ошпаренный на всю площадь, стал божиться, что купил лошадь у другого цыгана, и свидетелей хотел представить…
—
Возвратите спички, — предложил Самгин, — старик пощупал пальцами — в кармане ли они? — качнул
головой...
Посредине комнаты стоял Денисов, глядя в пол, сложив руки на животе, медленно
вертя большие пальцы; взглянув на гостя, он тряхнул
головой.
— Томилина я скоро начну ненавидеть, мне уже теперь, иной раз, хочется ударить его по уху. Мне нужно знать, а он учит не верить, убеждает, что алгебра — произвольна, и черт его не поймет, чего ему надо! Долбит, что человек должен разорвать паутину понятий, сотканных разумом, выскочить куда-то, в беспредельность свободы. Выходит как-то так: гуляй
голым! Какой дьявол
вертит ручку этой кофейной мельницы?
Ее разбудила муха, бродившая по
голой ступне. Беспокойно
повертев ножкой, Ассоль проснулась; сидя, закалывала она растрепанные волосы, поэтому кольцо Грэя напомнило о себе, но считая его не более как стебельком, застрявшим меж пальцев, она распрямила их; так как помеха не исчезла, она нетерпеливо поднесла руку к глазам и выпрямилась, мгновенно вскочив с силой брызнувшего фонтана.
Стоят на месте бурлаки, понурив думные
головы. Дело, куда ни
верни, со всех сторон никуда не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал, что приказчик только ломается, а ежели поклониться ему полтиной с души, пожалуй, упросит хозяина.
— И на третий закон можно объясненьице написать или и так устроить, что прошенье с третьим-то законом с надписью
возвратят. Был бы царь в
голове, да перо, да чернила, а прочее само собой придет. Главное дело, торопиться не надо, а вести дело потихоньку, чтобы только сроки не пропускать. Увидит противник, что дело тянется без конца, а со временем, пожалуй, и самому дороже будет стоить — ну, и спутается. Тогда из него хоть веревки вей. Либо срок пропустит, либо на сделку пойдет.
— И то правда, — согласился
голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого дня во все лето не бывало! Нет уж, как ни
верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со всяким бы моим удовольствием, да сам видишь, какое дело подошло…
— Где, матушка? —
вертя во все стороны
головой, осведомлялся выбежавший спросонья из передней Мартемьян Иванов.
Как помещица, Вы всегда можете отпустить ко мне Аксюшу в Петербург, дав ей паспорт; а раз она здесь, супругу ее не удастся нас разлучить, или я его убью; но ежели и Вы, Катрин, не сжалитесь надо мною и не внемлете моей мольбе, то против Вас я не решусь ничего предпринять: достаточно и того, что я совершил в отношении Вас; но клянусь Вам всем святым для меня, что я от тоски и отчаяния себя убью, и тогда смерть моя безраздельно ляжет на Ваше некогда любившее меня сердце; а мне хорошо известно, как тяжело носить в душе подобные воспоминания: у меня до сих пор волос дыбом поднимается на
голове, когда я подумаю о смерти Людмилы; а потому, для Вашего собственного душевного спокойствия, Катрин, остерегитесь подводить меня к давно уже ожидаемой мною пропасти, и еще раз повторяю Вам, что я застрелюсь, если Вы не
возвратите мне Аксюты».
«Погибшей, совершенно погибшей… — проносилось в ее
голове. — Как и чем поправить совершившееся?.. Как
вернуть беглянку?.. Официальным путем, еще более раздуть скандал, и так, как снежный ком, растущий по Москве… Невозможно».
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой
головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и
вернет тебя в твое нормальное состояние.
Пока она думала и надеялась, что Вихров ответит ей на ее чувство, — она любила его до страсти, сентиментальничала, способна была, пожалуй, наделать глупостей и неосторожных шагов; но как только услыхала, что он любит другую, то сейчас же поспешила выкинуть из
головы все мечтания, все надежды, — и у нее уже остались только маленькая боль и тоска в сердце, как будто бы там что-то такое грызло и
вертело.
— Нет, не то, врешь, не то!.. — возразил полковник, грозя Павлу пальцем, и не хотел, кажется, далее продолжать своей мысли. — Я жизни, а не то что денег, не пожалею тебе; возьми вон мою
голову, руби ее, коли надо она тебе! — прибавил он почти с всхлипыванием в голосе. Ему очень уж было обидно, что сын как будто бы совсем не понимает его горячей любви. — Не пятьсот рублей я тебе дам, а тысячу и полторы в год, только не одолжайся ничем дяденьке и изволь
возвратить ему его деньги.
— Нет, ваше высокородие, — возразил
голова, — сколько вот мы наслышаны, моленных сломано много, а мало что-то икон
возвращают. Разве кто денег даст, так консисторские чиновники потихоньку отдают иконы по две, по три.
Бабенка-то
головой только
вертит, не муж и кончено, а старуха мать по древности лет совсем помутилась в разуме и признала меня за Спиридона.
Его неуклюжий «струмент», казалось, надрывается от усилий, чтобы поспеть своими тяжелыми басовыми нотами за легкими, певучими и прыгающими тонами Иохимовой скрипки, а сам старый Янкель, высоко подергивая плечами,
вертел лысой
головой в ермолке и весь подпрыгивал в такт шаловливой и бойкой мелодии.
— Тогда, перед казнью, много наших донцов похватали! Приехали они в Москву атамана спасать. Похватали и сослали кого в Соловки, кого куда. Уж через пять лет, когда воцарился Федор,
вернули, и многие из них шли через Москву и еще видели на шесте, против Кремля, на Болоте,
голову своего атамана.
Не смейте оскорблять меня, Зоя Денисовна! Мне в
голову не пришло, что Борис Семенович может посещать мастерскую. Туалет я вам
верну.
Ему было совестно ехать туда по двум причинам: во-первых, он не знал, что ответить сестре о деньгах, которые взял под залог ее дома с обещанием
возвратить их, а во-вторых, выкрашенные в Берлине волосы его отросли и у него была теперь двуцветная
голова: у корня волос белокурая, а ниже — черная.
Но такие рассуждения уже не помогали. Едва он воображал земной шар через миллион лет, как из-за
голого утеса показывался Хоботов в высоких сапогах или напряженно хохочущий Михаил Аверьяныч и даже слышался стыдливый шепот: «А варшавский долг, голубчик,
возвращу на этих днях… Непременно».
И на ихней ферме жили тревожно: не только ночью, но и днем спускали собак, и хозяин ночью клал возле себя ружье. Такое же ружье, но только одноствольное и старое, он хотел дать Янсону, но тот
повертел ружье в руках, покачал
головою и почему-то отказался. Хозяин не понял причины отказа и обругал Янсона, а причина была в том, что Янсон больше верил в силу своего финского ножа, чем этой старой ржавой штуке.
В одну из таких минут около Кожемякина очутилась бойкая Машенька, — поглядывая в зеркало, она оправляла причёску,
вертя змеиной
головой, и вдруг он услыхал тихий шёпот...
— Нет, ты погоди головой-то
вертеть, — сказала она, — ты прежде выслушай! Каково мне было узнать, что он родительское-то благословение, словно обглоданную кость, в помойную яму выбросил? Каково мне было чувствовать, что я, с позволения сказать, ночей недосыпала, куска недоедала, а он — на-тко! Словно вот взял, купил на базаре бирюльку — не занадобилась, и выкинул ее за окно! Это родительское-то благословение!
Это была ужасная ночь, полная молчаливого отчаяния и бессильных мук совести. Ведь все равно прошлого не
вернешь, а начинать жить снова поздно. Но совесть — этот неподкупный судья, который приходит ночью, когда все стихнет, садится у изголовья и начинает свое жестокое дело!.. Жениться на Фене? Она первая не согласится… Усыновить ребенка — обидно для матери, на которой можно жениться и на которой не женятся. Сотни комбинаций вертелись в
голове Карачунского, а решение вопроса ни на волос не подвинулось вперед.
— Да чего убиваться? Ведь не
вернешь. Снявши
голову, по волосам не плачут… — махнула рукой Марья Петровна и ушла на кухню.
На наших глазах один за другим отпадают все признаки, которые делают Диониса именно Дионисом. Вместо безвольного слияния с «Первоединым» Ницше страстно и настойчиво требует теперь от человека воли, действия, борьбы за свой собственный счет, призывает людей к «верности земле», чтоб возвращен был земле ее смысл, чтоб человек гордо нес на земле свою земную
голову и делал дело земли. В «Рождении трагедии»
возвратить дионисического человека к делу земли мог только Аполлон своею «иллюзией».
Он мастерски пел гривуазные песни и при этом как-то лихо
вертел направо и налево
головою и шевелил плечами.
С трудом поворотив на подушке тяжелую
голову, Фома увидал маленького черного человечка, он, сидя за столом, быстро царапал пером по бумаге, одобрительно встряхивал круглой
головой,
вертел ею во все стороны, передергивал плечами и весь — всем своим маленьким телом, одетым лишь в подштанники и ночную рубаху, — неустанно двигался на стуле, точно ему было горячо сидеть, а встать он не мог почему-то.
А Маякин сидел рядом с городским
головой, быстро
вертел вилкой в воздухе и все что-то говорил ему, играя морщинами.
Голова, седой и краснорожий человек с короткой шеей, смотрел на него быком с упорным вниманием и порой утвердительно стукал большим пальцем по краю стола. Оживленный говор и смех заглушали бойкую речь крестного, и Фома не мог расслышать ни слова из нее, тем более что в ушах его все время неустанно звенел тенорок секретаря...
Крупные караси — я разумею карасей около двух фунтов, — попав на удочку, довольно бойко бросаются в сторону,
вертя и
головой и всем телом и виляя хвостом; я предполагаю, что у самых больших карасей этот маневр может быть опасен, и потому надобно стараться сейчас повернуть карася в сторону, не давая натянуть лесы; карась скоро утомляется и всплывает наверх боком, как лещ.
Ваше величество
возвращаете мне снова милости ваши и прежнюю мою власть: не приму их иначе, как с
головою мятежного Волынского и сообщников его…
Окоемов. Да ведь я ее ограбил, и я же ее отталкиваю; ведь я не разбойник. Нужно же мне успокоиться хоть на том, что она не останется без поддержки, не будет в крайней нищете. (Хватает себя за
голову.) Впрочем, что ж я! Когда я разбогатею, я ей
возвращу все, что отнял у нее.
Вдруг странную, непонятную боль ощущает он в
голове, во всем теле… Он пробует открыть глаза, встать, но не может пошевелиться… Он чувствует только, что кто-то обхватил железными ладонями его
голову и безжалостно
вертит уши… Боль невыносимая…
Головы баб, девок и ткачей всех возможных возрастов высовывались отовсюду: красные и синие платки, черные, рыжие затылки и бороды, бледные лица, розовые и белые рубашки пестрели в глазах, как стекла калейдоскопа, который стали бы
вертеть против свечки.
Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и поднявши вверх
голову; а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и
вертел лезвием своего сапожнического ножа на самой его поверхности.
Беркутов. Разумеется, вы были в заблуждении; но что ж делать,
возвратить придется, если дело дойдет до суда. Впрочем, вы пока не беспокойтесь, выкиньте все это из
головы!
Но она
вернула мне назад
голову моего посланного в мешке из дорогой багряницы.
Поднимаю бубен над
головой и,
вертя его так, чтобы все звонкие колокольчики разом запели серебряную песнь звенящего ручья, пускаюсь в пляску. Ноги бесстрашно скользят на зеркале паркета… Воздушное платье стелется облаком… Тяжелые косы бьют меня по плечам и спине… Темп лезгинки нарастает.
Когда Домна Осиповна возвращалась к Бегушеву, странная мысль мелькнула у нее в
голове: что каким образом она
возвратит от него сейчас только отданную ею из собственных денег десятирублевую бумажку? Бегушев, впрочем, сам заговорил об этом...
Этому совету доктора Бегушев вначале тоже обрадовался, так как ему пришла в
голову безрассудная мысль гнаться за Домной Осиповной, куда бы только она ни поехала, и молить ее
возвратить ему прошедшее.
«Что это, кокетство или правда?» — мелькнуло в
голове Бегушева, и сердце его, с одной стороны, замирало в восторге, а с другой — исполнилось страхом каких-то еще новых страданий; но, как бы то ни было,
возвратить Елизавету Николаевну к жизни стало пламенным его желанием.
Но порою, и всё чаще, Артамоновым овладевала усталость, он вспоминал свои детские годы, деревню, спокойную, чистую речку Рать, широкие дали, простую жизнь мужиков. Тогда он чувствовал, что его схватили и
вертят невидимые, цепкие руки, целодневный шум, наполняя
голову, не оставлял в ней места никаким иным мыслям, кроме тех, которые внушались делом, курчавый дым фабричной трубы темнил всё вокруг унынием и скукой.
Особенно нравились ему слова «певчая душа», было в них что-то очень верное, жалобное, и они сливались с такой картиной: в знойный, будний день, на засоренной улице Дрёмова стоит высокий, седобородый, костлявый, как смерть, старик, он устало
вертит ручку шарманки, а перед нею, задрав
голову, девочка лет двенадцати в измятом, синеньком платье, закрыв глаза, натужно, срывающимся голосом поёт...
За ним, подпрыгивая и
вертя шеями, катились по мостовой какие-то тёмные и серые растрёпанные люди, они поднимали
головы и руки кверху, глядя в окна домов, наскакивали на тротуары, сбивали шапки с прохожих, снова подбегали к Мельникову и кричали, свистели, хватались друг за друга, свиваясь в кучу, а Мельников, размахивая флагом, охал и гудел, точно большой колокол.
— Мы не думали о жизни, мы хотели
возвратить только царя царству! — гордо подняв
голову, отвечал князь Никита и замолчал.
Танюша стала рассказывать. Когда она между прочим упомянула, что на подкидыше был надет золотой тельник, усыпанный алмазами, который князь Василий
возвратил ему два года тому назад, Малюта схватился за
голову.
Вспоминает царь, что когда посланные с этою
головою принесли ее сверженному митрополиту, заточенному в Николаевской обители, и сказали, как велел Иоанн: «Се твой любимый сродник; не помогли ему твои чары», Филипп встал, взял
голову, благословил ее и
возвратил принесшему.